Дина Рубина «Истинное место»

Иерусалим - Венеция Бога.
Иегуда Амихай

Из всевозможных пословиц, мифов, утверждений и анекдотов об Иерусалиме меня особенно радует известный анекдот про прямую телефонную линию с Богом. Бесплатную, потому что она «местная». И действительно, первый шок, который получает здесь человек чувствующий, - это мгновенное, как вспышка, осознание того, что «всё так оно и было...». То есть все те библейские истории и персонажи, которые в советском детстве преподносились нам, как легенды и  мифы, все эпизоды Библии и Евангелий, все легендарные местности, которые перед человеком верующим предстают на немыслимой горней высоте... - по приезде сюда ты обнаруживаешь за углом, на площади, где стоишь, неподалеку от автобусной остановки... «всё было где-то тут». Ты едешь в Вифлеем мимо могилы Рахили; заезжаешь в дешёвый гараж тормозные колодки поменять - в деревню Эль-Азария (в честь того самого, воскрешенного Иисусом Лазаря), а с твоего балкона открывается вид на перекресток - место встречи с милосердным Самаритянином...

Многим трудно к этому привыкнуть, многие из Иерусалима сбегают - не выносят напряжения силового небесного поля, пронизывающего тебя от макушки до пят. У таких начинает болеть голова, поднимается давление. Один известный израильский писатель говорил мне, что не смог бы жить, ходить в булочную и выносить мусор в городе, где проповедовали пророки. Высокая звенящая струна, что связывает это место с вышними грядами, и правда, держит его обитателей в известном напряжении, даже и спустя много лет после приезда. Бывает, особенно во время религиозных праздников, это тысячелетиями намоленное, святое «минное поле», ещё и усиленное присутствием сотен тысяч паломников разных конфессий, рождает особенное облако над городом, под которым и находиться трудно. Отсюда известное в психиатрии явление - «Иерусалимский синдром». Это когда не выдержавшие напряжения верующие сходят здесь с ума, объявляя себя мессиями, Моисеями, Иисусами, девами Мариями, пророками Мухаммадами...

Ежегодно психиатрические отделения иерусалимских клиник держат на период пасхальных праздников несколько десятков лишних коек - пригодятся.

Однако случается и наоборот - люди, попавшие в Иерусалим, уже не могут жить без этого города. Таким был военный губернатор Иерусалима англичанин Рональд Сторз, который, признаваясь в своей странной любви к этому небольшому восточному городу, писал: «В Британской империи и вне её пределов существует немало почётных и высоких должностей, но я чувствую - и не могу объяснить, почему, - что после Иерусалима не может быть продвижения по службе...»

Художнику в этом городе трудно. И дело даже не в том, что эту местность в качестве задника в своих картинах писали величайшие в истории живописи мастера (впрочем, придавая ей черты знакомых им окрестностей и пейзажей европейских стран).

Просто такова сила здешнего света, что художнику трудно подобрать живописный эквивалент, который бы его выразил. И вот он мечется: то ли высветлять краски, но тогда пропадет сила воздействия цвета на зрителя, то ли находить контрасты и усиливать их - и тогда пропадает ни на что не похожее здешнее общее растворение «всего во всем». Словом, истинный художник, после длительного молчания приступая к первой картине, написанной им в иерусалимском воздухе, должен мучительно долго искать точный эквивалент соответствия цветовой драмы в картине этому ослепляющему свету Божьей операционной.

А с тем, что эта земля - истинное Божье место, никто и не спорит. Тесное существование на пятачке земли трёх великих религий - это очередное Божье чудо, которое, как и все Его чудеса, словно бы висит на ниточке, ведь сосуществование это невероятно хрупкое, чреватое самыми неожиданными катаклизмами.

Стоит только пройтись по Виа Долороса и оказаться в окрестностях Храмовой горы. От Храма гроба Господня спуститься к площади перед Западной стеною, которую во всем мире принято называть Стеной плача, и увидеть, как, сворачивая в трубочку свои записки Всевышнему, молящиеся вкладывают их в расщелины между древними камнями, отполированными бесчисленным множеством ладоней.

Это время вечерней молитвы. С вершины Храмовой горы уже тянется, прерываясь и с яростной силой возбуждаясь опять, привычный зов муэдзина. И тотчас с минаретов Восточного Иерусалима, из Абу-Диса, Азарии, А-Тура отзываются ему разновысокими голосами нутряные окрики, речитативы, песнопения...

Внизу спешат к вечерней молитве - арвиту - религиозные евреи в черных сюртуках и чёрных шляпах, из-под которых до самых плеч у них спускаются кудри вдоль щек.

И резкий прозрачный воздух наполняется смутными тягучими стонами, отрывистым говором на иврите, мягким грудным идишем, рыком машин, шмелиным жужжанием мотоциклов...

В этот шум вливается пестро-звучный говор и смех английской, немецкой, испанской, французской, японской и русской, и бог знает какой ещё речи...

Спрессованный воздух бытия уплотнился, простёрся над Храмовой горой, дрожа и вибрируя до почти осязаемого гула, похожего на гул взлетающего самолёта.

Страшное напряжение - звуковое, энергетическое, силовое - сплелось во вселенском усилии... словно само пространство тужится протолкнуть созревший плод сквозь родовые пути мира, изнурённого столь долгими родами.

И бьётся, бьётся спрессованный дух бытия над «истинным местом» - над главным холмом человечества.

Дина Рубина